Сообщений в теме: 31

[Алексей web]

Решил не отставать от времени и полез знакомиться с ИИ. Начать решил с Gemini

 

Толь, очень интересно ! Попробую найти этот Gemini.

[Алексей web]

Попробую найти этот Gemini.

 

Это от Google ? Ничего про меня не нашёл.

[Алексей web]

Вот что пишет обо мне ИИ Grok

 

Aleksejus Belovas (Алексеюс Беловас) — это довольно распространённое имя/фамилия в литовском контексте (особенно с русскоязычными корнями), поэтому встречается несколько разных людей. Самый заметный и активный в публичном пространстве прямо сейчас — это житель Паневежиса (Panevėžys, Литва), который ведёт аккаунты в соцсетях под ником @aleksoff.

Вот что о нём известно на февраль 2026 года:

• Живёт в Паневежисе, Литва.
• Работает графическим дизайнером (grafikos dizaineris), сам себя так позиционирует — делает дизайн для бизнеса, внимателен к деталям.
• Параллельно работает в IT-сфере: на LinkedIn указан как «Компьютерщик» в компании Jutrix UAB.
• Пишет, что сейчас учится / планирует стать программистом («Будущий программист. Нынешний графический дизайнер»).
• Ведёт YouTube-канал, где раньше были ролики про Windows, простые компьютерные инструкции + тематика бизнеса и эзотерики (духовное развитие, жизнь после смерти, чудеса вселенной).
• Очень активен в X (Twitter) под ником @aleksoff — постит на русском языке, поздравляет с Новым годом, комментирует новости, работу в Литве (зарплаты специалистов 2000+ €), верит в Бога, использует Яндекс-сервисы для связи с друзьями из России, иногда шутит или задаёт вопросы другим пользователям.
• Есть аккаунты в Instagram, Facebook, возможно VK — тоже с упоминаниями Паневежиса.

[Анатолий Белоусов]

Это от Google ?

 

Ага! - https://gemini.google.com/

Ничего про меня не нашёл.

 

Вот что пишет обо мне ИИ Grok

 

 

О! А вот Грок - молодец! 

Всё, что нашел, о тебе - слил! 

Даже то, что ты в Бога веришь!     

 

Жаль не написал, что Алексеюс Беловас самый стойкий и преданный пользователь Инфофорума. 

[Алексей web]

Всё, что нашел, о тебе - слил!

 

Да уж ! Всё тайное стало явным   

 

Жаль не написал, что Алексеюс Беловас самый стойкий и преданный пользователь Инфофорума. 

 

Заставить покопать так напишет 

[Анатолий Белоусов]

Кто лучше понимает литературу: ИИ или человек?

 

 

 

 

Продолжаю тему исследования ИИ. Сегодня я загрузил в три разные нейросети один и тот же свой коротенький рассказ и попросил каждую сеть дать свою объективную критику. Рассказать, о чем этот рассказ, вскрыть сильные и слабые стороны автора, написавшего его, и т.д. и т.п. Словом, поведать о рассказе все, что ИИ может о нем поведать.

 

В качестве «подопытного/препарируемого» был взят рассказ «Форма» (завершает цикл рассказов «Притчи», издан под псевдонимом Иван Хлюпов в сборнике «Соло на Витгенштейне»).

В качестве критиков были использованы нейросети: Gemini, Алиса и GigaChat.

 

Признаюсь честно, глубина проникновения ИИ в замысел этого сложного текста, меня удивила! Конечно же, нейронка уловила далеко не все вложенные автором в текст моменты, отсылки, смыслы. Многое все три сети просто проигнорировали (или не заметили?), а кое-что, увы, интерпретировали не совсем верно (если сравнивать именно с авторским замыслом). Но как бы там ни было, ум и умение ИИ анализировать сложные литературные тексты – поражает!

 

А теперь, предлагаю для самых смелых и умных  «челлендж»: вы, живые люди, подписчики моего блога, читаете рассказ «Форма» (не переживайте, он совсем коротенький!), после чего в комментариях лаконично рассказываете свои впечатления о рассказе: о чем он, на ваш взгляд, сильные и слабые стороны рассказа, и т.д. и т.п.  Словом – говорите без купюр и самоцензуры всё то, что можете сказать о рассказе!

 

И вот только после этого – идёте под спойлер и сравниваете свою критику с критикой от трех разных ИИ.

Готовы? Тогда – вперед!

 

Рассказ можно прочитать, например, здесь - https://author.today.../504373/4753343

 

Прочитали? Написали в комментах свою рецензию?

 

А теперь (спойлер) – смотрим , что о рассказе думают три разных ИИ:

 

Спойлер (показать)

 

 

Ну и как вам?

 

А насколько Ваше(!) понимание рассказа "Форма" совпало с мнением ИИ?.. 

 

Делитесь в комментариях!

[Анатолий Белоусов]

Рецензия Данилы Судаева на моё творчество

 

 

 

 

Из Глахова в Саис

Авторский мир и стиль Анатолия Белоусова 

 

«– В действительности все иначе, чем на самом деле

— Станислав Ежи Лец

 

 

География сквозняка

 

Когда обычный начитанный человек берется за книги Анатолия Белоусова подряд, отложив в сторону издательские аннотации и чужие подсказки, в глаза первым делом бросается непривычная авторская география. Современная русская проза, едва у нее прорезается вкус к метафизике, тайным знаниям или устройству мироздания, почти рефлекторно прописывается в двух столицах. В Москве и Петербурге автору работать сподручно: за каждым углом ждут готовые декорации, намоленные фасады, тени классиков и густой культурный туман, в сумерках которого любая многозначительная фраза прибавляет в весе раза в полтора.

Белоусов от столичных витрин демонстративно отворачивается и выстраивает свою художественную вселенную вокруг вымышленного провинциального Глахова. На взгляд рядового читателя выбор поначалу отдает чудачеством. Ну какая, скажите на милость, высокая мистерия духа способна развернуться посреди типовых пятиэтажек, щербатых тротуаров, казенных контор и бесконечных серых заборов отечественной глубинки? Однако стоит вчитаться чуть пристальнее, и точность этого писательского расчета перестает вызывать вопросы.

Крупный мегаполис всегда оставляет горожанину тысячу легальных способов разминуться с собственной головой. Вечную человеческую тоску там удобно списывать на дорожные пробки, горящие сроки, ипотеку и переизбыток новостей; между жителем столицы и пустым небом надежно натянут плотный тент из дел, развлечений и светской беготни. В уездном Глахове подобной защитной прослойки просто не предусмотрено. Достаточно завернуть за гаражи, дошагать до конечной остановки вечернего автобуса или выглянуть в форточку на темный пустырь, как декорации цивилизации внезапно обрываются. Человек остается наедине с вязкой тишиной и крайне неуютным вопросом о том, зачем он вообще здесь коптит небо. Местная глубинка интересует Белоусова вовсе не ради колорита или жалостливых очерков нравов. Ему нужно голое, продуваемое со всех сторон пространство, где ничто постороннее не загораживает линию горизонта.

Еще любопытнее другое обстоятельство: у будничного Глахова в этой прозе обнаруживается потайной изнаночный двойник под названием Саис. В одной из показательных сцен герой с упорством маньяка перебирает ворох географических карт в надежде отыскать заветный населенный пункт и раз за разом упирается в пустоту. Ни в одном приличном атласе такого города не числится, а на том самом квадрате, где ему полагалось бы стоять, красуется невнятный топографический значок, похожий одновременно на старую ветряную мельницу и одинокую часовню в поле. У читателя со школьно-университетским багажом само звучание слова «Саис» мгновенно будит гулкое литературное эхо: тут же всплывают древнеегипетские мистерии в пересказе Плутарха и романтическая проза Новалиса с преданием о храме богини под покрывалом, приподнять край которого боялись непосвященные.

Связка приземленного Глахова и ускользающего с карт Саиса объясняет авторский почерк точнее любых критических статей. Иному сочинителю для беседы о сокровенных основах бытия непременно потребовались бы тибетские монастыри, перуанские шаманы или хотя бы готический замок на скале. Белоусов спокойно обходится без заграничных командировок и настаивает на своем: ехать за тридевять земель совершенно незачем, потому что таможенный пост между унылой повседневностью и древней загадкой стоит буквально через дорогу от районного гастронома. Все упирается лишь в угол твоего собственного зрения.

 

Люди без семейного фотоальбома

 

Следующий сюрприз подстерегает воспитанного на классике читателя там, где он по старой привычке принимается искать у персонажей родословную, детские годы и домашние корни. Отечественная словесность два столетия кряду прививала нам благоговейное почтение к минувшему. От дворянских усадеб Толстого и бунинской антоновки до нынешних книжных премий с многостраничными семейными хрониками русский роман привык оглядываться через плечо: перебирать выцветшие снимки, вспоминать вкус бабушкиных пирогов и выводить сегодняшние беды взрослого человека из давних детских обид или грехов прадеда до седьмого колена.

Открываешь книги Белоусова и довольно быстро ловишь себя на странном сквознячке: привычного прошлого в уютном, альбомно-родовом изводе на этих страницах нет как класса. Вы напрасно станете высматривать здесь умильные картинки босоногого детства, вздохи над старинным бабушкиным комодом или шумные родственные застолья под воскресным абажуром. Персонажи этого автора всякий раз приходят в себя посреди уже сложившейся, неустроенной, одинокой взрослой жизни, точно пассажиры, высаженные посреди ночи на незнакомом полустанке без чемоданов и обратного билета в кармане.

Вчерашний день у Белоусова начисто лишен поэтической неприкосновенности. Писатель отказывается видеть в памяти тихую заводь, где приятно пережидать житейскую непогоду; в его оптике прошлое выглядит скорее пыльным складом заученных реакций, чужих внушений и застарелых страхов, мешающих сделать осмысленный шаг сегодня утром. Посреди литературы, упоенно лелеющей старые шрамы и оправдывающей человека его анкетой, Белоусов ведет репортаж исключительно из настоящего времени. Ему откровенно скучно разбираться, кто именно двадцать лет назад подтолкнул героя в тупик; куда важнее выяснить, способен ли человек самостоятельно навести порядок в собственной голове до наступления сумерек.

Из такого взгляда на время вырастает и непривычно вольное обращение автора с категорией литературного характера. Классический реализм приучил публику полагать, будто настоящий герой отлит из добротной бронзы: ему положены паспортное имя, узнаваемая походка и устойчивый набор привычек, позволяющий безошибочно угадывать его по трем репликам в любой части тома. В прозе Белоусова человеческая личность ведет себя куда менее благонадежно. Она зыбка, продуваема и в любую минуту способна пойти трещинами.

Подобная текучесть отчетливо обозначилась еще в его рассказах. Взять хотя бы «Эксперимент», где вполне заурядный соотечественник Андрей Проскурин под натиском внутреннего сдвига и столкновения с чужеродной реальностью шаг за шагом теряет прежние очертания, даже фонетически переплавляясь в загадочного Лоста Горлинга с прозрачным английским намеком на потерянность в самом имени. Сходную проверку устраивает притча «Форма», безжалостно простукивающая внешнюю оболочку человека и его парадную вывеску на предмет внутренней пустоты. Читателю старой закалки подобные превращения поначалу кажутся нарушением негласного договора: едва успеваешь обжиться рядом с героем, как у него плывет фокус зрения, стирается вчерашняя легенда или выясняется, что собеседник напротив приходится отколовшимся осколком его же ума. И все же за этим стоит суровая писательская прямота. Автор не желает льстить аудитории приятной сказкой о монолитности нашего повседневного «я», слишком хорошо видя, как легко этот карточный домик складывается от первого серьезного толчка.

 

Немая бутафория

 

Если присмотреться к предметному наполнению белоусовских страниц, обнаружится еще одна черта, способная озадачить любителя традиционной русской словесности. Со школьной скамьи мы привыкли к тому, что природа и мир вещей в хорошей книге непременно подыгрывают герою. У Тургенева, Чехова или Паустовского пейзаж дышит в унисон с человеческой душой: случилась беда — за окном тут же принимается моросить сиротливый осенний дождик, наступило прозрение — над рощей торжественно расступаются облака и пахнет молодой листвой. Даже старое продавленное кресло или щербатая чашка в классической повести обычно хранят тепло человеческих рук и молча сочувствуют хозяину.

В мире Белоусова березки взяли бессрочный отгул, а погода напрочь отказывается работать психотерапевтом. Природа и бытовая обстановка прописаны у него скупо, жестко, почти протокольно, словно реквизит на голой репетиционной сцене. Если в тексте упоминаются комната, стол, оконное стекло или уличный фонарь, можете быть уверены: они стоят там ровно постольку, поскольку об них должен споткнуться взгляд персонажа. Вещи лишены сентиментальной ауры и ничего о человеке не помнят. Холодный свет, камень, пустая стена, мерное тиканье механизма существуют сами по себе, с ледяным безразличием поглядывая на людскую суету.

Хрестоматийному читателю в таких интерьерах поначалу зябко, глаза невольно ищут живописную отдушину, чтобы перевести дух. Однако в этой скупости декораций кроется строгая логика. Живописная подробность в обычном романе убаюкивает внимание и заставляет любоваться узором на обоях. Белоусову нужен обратный результат: он убирает со сцены лишние безделушки, чтобы взгляд упирался прямиком в движение мысли.

Зато редкий предмет, допущенный внутрь такого разряженного пространства, мгновенно обретает пудовую тяжесть символа. В притчах калибра «Слова», «Комет» или «Пандоры» любая деталь работает подобно увеличительному стеклу, собирающему свет в одну обжигающую точку. Когда вокруг нет ста страниц описаний весенней распутицы и пения дроздов, даже брошенный на стол ключ или одиноко вспыхнувшее в темноте светило приковывают стопроцентное внимание. Писатель обращается с материальным миром сухо и расчетливо, оставляя в кадре лишь то, без чего конструкция рухнет.

 

Часовщик

 

От спартанской обстановки этого мира прямой мостик перекидывается к самому писательскому темпераменту Белоусова. Человека, привыкшего к сердечной интонации отечественной беллетристики, здесь поджидает удивительная эмоциональная выдержка автора. Львиная доля художественных книг на прилавках движется на топливе сострадания и управляемой сентиментальности. Опытные романисты наизусть помнят заветные клавиши, нажатие на которые гарантированно вызывает у публики комок в горле: тут подвернется трогательная бытовая мелочь, там прозвучит задушевная жалоба на судьбу, а если читатель попался совсем толстокожий, в третьей главе всегда можно невзначай обидеть ребенка или промокшего под дождем щенка.

Белоусов подобными безотказными отмычками брезгует на уровне инстинкта. Выжать из него дешевую мелодраматическую слезу не выйдет даже клещами. За каждым поворотом его фразы угадывается сухая, цепкая рука человека с исследовательским складом ума, пришедшего в словесность ставить чистый опыт и беспристрастно снимать показания со шкалы.

Его повести и романы по своему внутреннему устройству куда ближе к испытаниям в аэродинамической трубе, нежели к задушевным посиделкам на кухне. Писатель берет исходный образец обывательского сознания, запирает его в плотно пригнанных обстоятельствах, методично выбивает из-под ног привычные костыли — житейскую самоуверенность, понятную картину завтрашнего дня, расчет на доброго спасителя со стороны — и внимательно следит, что именно уцелеет на дне тигля, когда выгорит поверхностная шелуха. Даже о вещах по определению горячих и мучительных, будь то любовная одержимость, измена, ужас перед исчезновением или глухое одиночество, он говорит ровным голосом без заламывания рук. В этой интонации есть нечто от старого часовщика, разложившего на сукне развинченный хронометр и кончиком пинцета проверяющего лопнувшую пружину.

Читателя, открывшего книжку перед сном в расчете на теплое участие и мягкое поглаживание по голове, подобная манера нередко коробит. Текст поначалу кажется колючим, жестковатым, лишенным полутонов и уютных компромиссов; здесь действительно не принято распивать душистый чай с вареньем на дачных верандах и полглавы объясняться в любви полунамеками. Но стоит преодолеть первое сопротивление, как начинаешь ценить редкое благородство этой сухости. Автор ни разу за всю дистанцию не пытается взять тебя горлом, надавить на жалость или выманить сочувствие обманным путем. Он разговаривает с читателем как со взрослым дееспособным человеком, способным выдержать прямой взгляд без нашатыря и сахарной ваты.

Той же внутренней дисциплиной объясняется и жесткая инженерная сбитость его композиций. Книги Белоусова никогда не расползаются вширь по прихоти вдохновения, «куда кривая вывезет», чем испокон веков грешит русская лирическая проза. Под капотом самой причудливой его истории неизменно спрятан выверенный чертеж. Если в начале повествования мелькнула необъяснимая оговорка в беседе с каким-нибудь второстепенным Бариком или в углу мельком обозначилась странная деталь, списывать ее на авторскую рассеянность крайне опрометчиво. У этого рассказчика холостых выстрелов практически не бывает, и каждая оброненная по дороге гайка рано или поздно встанет на свое резьбовое место ближе к развязке.

 

Мечта Витгенштейна

 

При такой расчетливости письма неудивительно, что повышенную нагрузку у Белоусова несут пороговые участки книги — все те рамочные элементы на подступах к основному тексту, мимо которых нетерпеливый читатель обычно пробегает рысцой. В массовой литературе заглавие, подзаголовок или эпиграф выполняют обязанности вежливого швейцара у дверей: принял плащ, кивнул красивой цитатой известного мыслителя и пропустил гостя в зал следить за интригой. У Белоусова партия разыгрывается с первой же титульной строки, а рассеянность на входе оборачивается тем, что человек блуждает по главе впотьмах с завязанными глазами.

Автор со вкусом выстраивает целую систему зеркал и перекрестных подсветок. Одно произведение способно прямо в подзаголовке на английском языке отрекомендоваться музыкальной дорожкой к совершенно другому тому, до чтения которого ты еще даже не добрался; вступительное слово вымышленного публикатора лукаво задает ложный след, шаг за шагом размываемый дальнейшими событиями; а гирлянда эпиграфов внутри одной книги без тени смущения усаживает за общий стол духовидческую лирику Уильяма Блейка, желчную прозу Чака Паланика и лаконичные восточные речения. Цитата перед главой служит здесь камертоном: она смещает угол восприятия ровно на те полтора градуса, без учета которых следующая сцена покажется либо чересчур угрюмой, либо подозрительно дурашливой.

Пожалуй, изящнее всего эта механика входных паролей видна на пороге сборника «Соло на Витгенштейне». Человек со стороны, взвесив на ладони книжку с таким названием, поневоле пожмет плечами: каким ветром сурового австрийского логика занесло на обложку гротескных историй и едких житейских зарисовок? Секрет открывается через отсылку к киноленте британского режиссера Дерека Джармена, где приводится подлинная полушутливая мечта самого Людвига Витгенштейна — сочинить однажды капитальный, глубоко серьезный философский труд, составленный от первой до последней строчки исключительно из анекдотов и шуток. Достаточно уловить этот шифр у входа, и рассыпанные дальше курьезы моментально меняют удельный вес. За видимым скоморошеством проступает упрямая попытка нащупать предел человеческой речи ровно в той точке, где пасует нахмуренная университетская наука.

Оттого и само чтение Белоусова живо напоминает прогулку по комнате с двойным полом. Рассказчик то и дело оставляет на полях едва заметные зарубки, проверяя собеседника на бодрствование ума. Его слог держится на тонком зазоре между прямым значением слов и припрятанной за щекой усмешкой. Автор может целую страницу нагнетать густую, почти ветхозаветную торжественность, выкладывая тяжеловесные образы наподобие «глухого витража из базальта» и вынося суровые приговоры людской слепоте, а следом одной будничной интонацией сбить пафос на лету, ловко подтрунивая над вечной страстью человека принимать монументальные позы перед лицом мироздания. Читать такую прозу вполглаза под бормотание телевизора себе дороже: автор терпеть не может сонного автоматизма и явно получает тихое удовольствие, когда чересчур доверчивый гость покупается на очередную стилистическую обманку.

 

Итог

 

Когда переворачиваешь последнюю страницу и пытаешься охватить взглядом все это хитроумное хозяйство целиком, у любого здравомыслящего читателя на языке вертится самый простой житейский вопрос: ради чего вообще затевалась вся эта многоходовка? Ведь перед нами определенно человек с крепкой беллетристической хваткой, отличным слухом на смешное, цепкой наблюдательностью и завидным умением закрутить пружину интриги, стоит ему только захотеть. Ровным счетом ничто не мешало Белоусову выдавать на-гора гладкие, гостеприимные, приятные во всех отношениях романы — с узнаваемыми площадями на карте, цельными симпатичными героями, лирическими березками за околицей и аккуратной моралью под занавес. Какая же сила заставляет его раз за разом сворачивать с накатанного шоссе на кружные тропы?

Разгадку этого упрямства проще всего подсмотреть внутри самой белоусовской вселенной, где вслух формулируется одно удивительно трезвое житейское наблюдение. Достаточно окинуть взглядом книжные прилавки последних десятилетий, чтобы наткнуться на вопиющую несостыковку: пишущее человечество наштамповало миллионными тиражами горы толковых, разумных, разложенных по полочкам пособий о том, как обрести душевный лад, трезвость ума и внутреннюю опору. Казалось бы, бери любую инструкцию да живи припеваючи — все секреты давно выложены в открытый доступ. Беда лишь в том, что гармоничных, ясных и по-настоящему свободных людей в утреннем трамвае от этого бумажного изобилия почему-то не прибавляется ни на душу. Мудрые руководства с безупречными советами мирно покрываются пылью на антресолях в точности рядом с разборными гантелями, торжественно купленными к ближайшему понедельнику.

Причина подобной осечки обидно проста и стара как мир: за долгие века человеческая голова отрастила непробиваемую шкуру против любых наставлений в лоб. Едва нам преподносят дельную мысль в обертке готового правила или благочестивой прописи, ум мгновенно включает вежливую оборону. Он охотно поддакивает, соглашается с каждым пунктом, бережно складывает красивую формулу на дальнюю полку памяти и спустя пять минут преспокойно шагает по старой колее. Прямая правота проскакивает сквозь сознание навылет, ни за что не цепляясь и не сдвигая привычную оптику ни на миллиметр. Если воспользоваться метким сравнением со страниц одной его книги, чужая разжеванная мудрость напоминает попытку смотреть кино на английском языке человеку, учившему в средней школе немецкий: экран исправно светится, артисты открывают рты, буквы в титрах знакомые, латинские, а живого понимания не случается до той самой секунды, пока внутри вдруг не раздастся тихий спасительный щелчок.

Вся писательская механика Анатолия Белоусова заточена под охоту за этим неуловимым щелчком. Автор прекрасно понимает, что взрослого, вооруженного скепсисом читателя бесполезно перевоспитывать с кафедры указкой — такого собеседника можно лишь застать врасплох. Именно этой задачей оправданы все чудачества его манеры: провинциальные города с двойным дном, персонажи без семейного тыла, равнодушные декорации без лирической ваты, холодноватый пинцет исследователя и серьезная философия в шутовском колпаке.

Художественная словесность в руках Белоусова работает обходным маневром в тыл сонного здравого смысла. Там, где солидный трактат наскочил бы на зевоту или снисходительную ухмылку, колючая притча, странноватый диалог или подвешенная в воздухе загадка проскальзывают через черный ход и продолжают тихонько тикать в голове спустя недели после чтения. Сойтись с таким писателем душа в душу с первой главы удается не каждому: слишком уж бесцеремонно он отбирает привычные литературные подушки и отказывается печатать готовые ответы в конце задачника. Но если между его строчками заветный щелчок однажды все-таки произошел, глядеть на знакомый двор за окном прежними полусонными глазами уже точно не выйдет.

 

Данила Судаев.

27.10.2026 г.